Александр Росляков. Серебряный бор и золотая сотня, вводящая в моральный перво-наперво расход

Пока где-то идут войны и кровь льется, как водица, Серебряный бор стал лучшим в Москве местом для всякого спортивного и иного отдыха, настоящий земно-водный рай! Зимой пешеходные дорожки и лыжни затейливо петляют меж высоких сосен, по реке, озерам – красотища! Но на войне – как на войне. И даже там, где ее, казалось бы, не может быть, люди стремятся всячески ее разжечь. Первый конфликт – у лыжников с рыбаками, которые сверлят их лунки вдоль и по центру лыжни.

Я, катаясь там на лыжах, как-то спросил сидельца-рыбака: «Зачем сверлить лед посреди лыжни?» Он ответил кратко и сурово: «Река – для рыбаков!» И пырнул меня таким взглядом, что всякая охота препираться с ним пропала, ибо там так и читалось: «Мало – не клюет, еще эти тут шмонают… Двадцать лунок уже пробил, ни хрена, наверняка вся рыба – под лыжней… Так бы всех их и засунул в воду головой!»

Другой конфликт – уже наземный и вроде на пустом вовсе месте. Зимой по выходным вся масса здешних посетителей делится надвое: лыжники и пешеходы. И пешие, видать, нет-нет испытывают к тем, кто носится на лыжах, еще и коньковым ходом, с заходом на их суверенную тропу, какую-то тоже неприязнь. И ну в ответ вытаптывать лыжню: мол не хрен! Бог создал человека голым и без лыж, а вы тут на своих лыжах понаехали! Когда снега хватает, эти идейные топтуны вреда большого не несут. Но в начале и в конце зимы, когда снег тощ – оголяют кочки и песок, что губит и лыжный бег, и сами лыжи. Общался я и с этими фанатами пешей ходьбы, одни, извинившись, сразу сходили с лыжни – правда, стоило чуть удалиться, вновь заступали на нее. Другие огрызалась: «А ты эту лыжню купил? Где хочу, там и хожу! Вон по реке катайся, там ни кочек, ни песка!» Но там, как уже сказано, нашего брата-лыжника подстерегают рыбаки…

Еще острые стычки – с теми, кто против всех запретов тащат в этот заповедник их собак, порой пугающих размеров, без намордников и поводков, к ужасу гуляющих, в том числе малых детей. Да, несущийся коньковым ходом лыжник тоже может их слегка пугнуть – но ни одно дите еще от лыжника не пострадало. А вот от бобиков, которые якобы «не кусаются», пострадало – и погибло – много и взрослых, и детей.

Но разговор с собачниками, переводящими надпись «Вход с собаками запрещен» с русского на свой собачий как «Милости просим!» – самый пустой. «Для вас же сделали специальные площадки!» – «Ага! Щас! Сам там и гуляй!» – «Ну хоть прицепите вашего пса на поводок!» – «Разбежался! Я его слишком уважаю! Это тебя, козла, надо водить на поводке!» Главный же довод в пользу беспривязного содержания любимых псин – «Моя собака не кусается!» Что в обратном переводе на русский означает: «Она пока никого не укусила. Она укусила в первый и последний раз. Она не кусается, но если тебя покусала, значит, заслужил!» И всякий спор тут – бесполезен.

Серебряный бор – еще излюбленное место пикников.

Иные даже проводят здесь летом их корпоративы: пьянящий своим духом, прямо с углей шашлык с купаньем в реке – лучше всякой пьянки в кабаке! Под это дело тут заботливо расставлены бесплатные мангалы, столы, урны – наслаждайся на здоровье! Но есть такие, кого хлебом не корми – дай только развести костер в кустах и оставить после себя кучу битого стекла, пакетов, тошнотворных объедков. Ну как же, в заповеднике да не нагадить – это тоска, а не пикник!

То бишь каждый отдыхающий уперт в свой личный, порой  самый воинственный эгоизм – отчего и под блаженной сенью корабельных сосен родится эта неизбежная микровойна. А так как наше общество еще разодрано на высших богачей и низший для них люд, она становится еще и классовой.

В чудо-дачах Серебряного бора ныне осела наша «золотая сотня» столичного и федерального разлива – которая уже лет 20 требует поставить окончательный заслон для всякой черни, прущей в ее логово. Мол мы ж работаем, горбатимся на этих тварей в телевизоре и в Думе – можем хоть в свои выходные отдохнуть от них!.. И даже удивительно, что эту зону отдыха все еще не сделали запретной для «людей» – дабы не досаждали собой тем высшим нелюдям. То есть шлагбаум на въезд туда стоит уже давно – думаю, что в духе наших полосатых скреп не за горами его установка и на вход.

Ну а пока народ еще кишит там – нет-нет случаются и его встречи с обитателями этих дач. Конечно, не с самими высшими прыщами – те никогда не кажут из-за стекол их лимузинов своих рыл, набрякших несусветной важностью. Но у них  есть еще и дети, которые работать не пойдут уже вовек, ибо незачем: все, о чем можно помечтать, и так имеется. Однако и им хочется куда-то выйти – верней выехать на их мощных квадроциклах, крушащих пешие дорожки, лыжни и сосновые посадки. И вступать с ними в разговор уже не только бесполезно, но и опасно.

Я со своей контактной тягой все же как-то попытался урезонить одно такое властное отродье. Ответ был: «Ща поломаю тебе лыжи, ноги, и мне ничо за это не будет! Понял, дебил?» Еще когда-то я там же полаялся с напавшим на меня ротвейлером – и как-то все же сумел достичь с ним взаимопонимания. Но с этим пометом высшей зазаборной знати уже контакта, как с устроенной иначе мухой, нет.

И вот все рыбаки и лыжники, и пешеходы, и собачники отскакивают, трепеща, от этих бешеных сынуль. И словно всю свою униженность и оскорбленность от их дикого разгула вымещают друг на дружке – а то на ком же еще? Не попрешь же против этих ненаказуемых паразитов – которых, по мне, стоило б выгуливать тоже лишь в наморднике и на поводке…

Считается, что на Украине нам прижал хвост напавший там на нас злой Запад. Но кто здесь, в самом сердце родины великороссов, заставляет отступать перед этими раскатавшимися чуть не по их мордам квадроциклистами? И звереть промеж себя вместо того, что бы дать отпор, как когда-то Золотой орде, этой «золотой сотне», вводящей остальных в моральный перво-наперво расход?

Источник